Русская Стратегия

      Цитата недели: "Восстановление потрясённой гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1169]
Русская Мысль [213]
Духовность и Культура [231]
Архив [629]
Курсы военного самообразования [37]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 3
Гостей: 3
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 3. (Ведение хозяйства по-большевистски)

    http://www.ownlib.ru/i/90/909/9090/90905/cover2.jpeg

    Батрак на ферме

    Итак, я начинаю новую жизнь. Время - июль месяц. Страда. Рабочие руки нужны. Очень нужны! Ведь все заняли выжидательную позицию и не торопятся идти на поденщину. Справные работящие хозяева, подра­батывающие на стороне в страду, для того чтобы под­крепить свое хозяйство, с опаской выжидают: а вдруг их обвинят в желании разбогатеть? Те же, у кого свое­го хозяйства нет, тоже ждут, чтобы им все дали бес­платно и без труда: ведь им все время твердят: «Кто был ничем - тот станет всем». А агротехническое училище очень нуждается в рабочих руках - у них большая по­казательно-учебная ферма.

    Агроном Тиника пришел в смятение, когда я яви­лась на ферму с косой на плече и предложила свои услуги в качестве батрака. Ой и не хотелось ему! Легко ли решиться дать заработать кусок хлеба тому, кого постигла карающая десница власть имущих! Но рабочие руки были нужны. И я была принята в число рабочих. Только агроном побоялся вписать меня в книгу, в которой каждую субботу рабочие расписы­вались в получении зарплаты.

    Первую неделю я работала на уборке хлебов: коси­ла ячмень. Но уже на следующей неделе за мной зак­репили четырех волов и четырехкорпусный плуг. И по­слали лущить стерню. Собственно, именно с этого дня я нашла свое место среди рабочих, в их трудовой се­мье; с этого дня ко мне стали относиться с должным уважением.

    - Нет работы, которая могла бы меня испугать! -привыкла я говорить. - Пусть она меня боится!

    Но все же я испытывала нечто чертовски похожее на страх, когда впервые подошла к плугу со своими четырьмя волами!

    Дело в том, что волы были для меня terra incognita.* Хотя cap de bou (голова быка) - герб моей родной Бессарабии, я никогда, решительно никогда в жизни не имела дела с волами!.. Я привыкла к быстрой, спо­рой работе на конях. Причем все наши кони были бод­рыми, проворными. К волам как виду транспорта или тяговой силе я испытывала буквально отвращение. Бывало, если какой-нибудь попутчик из знакомых крестьян предлагал меня подвезти на своем рогатом выезде и я соглашалась, то не далее как проехав пол­версты, я не выдерживала воловьего темпа, выска­кивала из каруцы** и, махнув рукой, шагала дальше пешком. А тут?

    Выбирать и привередничать не приходится, и я смело взяла выделенных мне волов и пошла их закла­дывать.

    Передняя выносная пара - рыжие трехлетки Бусцёк (Василек) и Трандафир (Шиповник) - были сим­патичные бычки; зато дышловая пара Урыт (Злодей) и Боцолан (Толстомордый) пользовались, как я это потом узнала, дурной славой. Первое мое с ними зна­комство могло оказаться и последним...

    Урыт взглянул на меня злым глазом и, ринувшись неожиданно вперед, поддел меня рогом под ребро и так грохнул об землю, что у меня перехватило дыха­ние и в глазах потемнело. К счастью, я не растеря­лась и откатилась в сторону, когда он пытался меня затоптать.

    Что поделаешь? Я уже знала, что жизнь - борьба, в которой допускаются и даже поощряются бесчест­ные приемы. Но я приняла решение: в любой борь­бе - победить!

    Стиснув зубы и с трудом переводя дух, я все же заложила в ярмо волов, и мы гуськом выехали на поле - недалеко от фермы, за перелеском. Впереди Дементий Богаченко, за ним я, а третьим - Василий Лисник, лучший работник фермы.

    И опять разочарование! Лемеха оказались до того тупыми, что работать было просто невозможно. Вер­нее, это были не лемеха, а стертые до толщины пальца бруски. Плуг не держался в борозде, а утыкался, как свинья рылом, и лишь царапал землю. Вместо ровной борозды в 90 см шириной получалась какая-то извилина! А волы, между тем, выбивались из сил:

    глаза у них налились кровью, с вываленных языков длинными нитями стекала слюна. Они от натуги ша­тались, хрипели... Выехали мы на пашню в полдень, в самую жарынь, и волам было тяжело вдвойне.

    - Черт знает что! - не выдержала я. - Разве такими тупыми лемехами пашут?!

    - А то мы сами не знаем! - отозвался Василий. - Мы агроному еще в прошлом году говорили. И в позапро­шлом.. . А он говорит: «Другие, мол, работали, а вы что за цацы такие?»

    Я горячилась и негодовала. Меня в равной мере воз­мущала и бесхозяйственность руководства, и апатия самих рабочих.

    - Ну чего там волноваться! - пожал плечами Демен-тий. - Они начальники, и их это не тревожит, а наше дело подчиненное. Вот дойдем до перелеска и остано­вимся. Посидим в холодке. А в шесть часов - домой!

    - Нет, братцы! Мы сюда не в холодке сидеть, а рабо­тать посланы. Если работать нельзя, то надо на ферму возвратиться и сказать, что такими лемехами мы толь­ко волов угробим!

    - Мы уже говорили. Да они мимо ушей пропускают. Вот посидим до шести часов и - айда!

    - Это обман. И потеря времени. И совести. Вер­немся на ферму! Чтоб не терять дня, запрягите во­лов в повозки и принимайтесь вывозить навоз в поле. А я займусь лемехами.

    - Не выдумывай! Нас заругают, если мы само­вольно...

    Я не стала слушать: подняла рычагом лемехи, по­вернула волов и решительно зашагала к ферме.

    Даже будучи батраком, я оставалась в душе хозя­ином. Пассивная роль не для меня. Долгие годы, даль­ние края, голод и неволя не смогли изменить того, что всегда было моим лозунгом: если что-либо стоит де­лать, то делать - только хорошо.

    Это всегда доставляло мне много хлопот, причи­няло вред и было причиной многих лишений, но те­перь, когда жизнь позади, я могу только сказать: спа­сибо вам, мои родители, спасибо за то, что вы научили меня любить правду и идти лишь прямым пу­тем. Труден и мучителен этот путь, но идти по нему легко, потому что нет колебаний и сомнений. Низ­кий вам поклон!

    Это был мой первый самостоятельный шаг в долгой-долгой подневольной жизни!

    У цыгана дедушки Александра

    Французский ключ, немного керосина, зубило, мо­лоток и часа полтора времени мне понадобилось, чтобы отвинтить все 12 лемехов; гайки были сплюще­ны, болты стерты.

    Но вот лемеха - в мешке, мешок - на спине, и я шагаю босиком по стерне, прямиком в город. Я знаю хорошего мастера, виртуоза по части лемехов: цы­гана Александра с цыганской магалы - предместья Сорок. Немного защемило сердце, когда я зашла в его мастерскую... Он уже окончил свой рабочий день. В горне догорали угли.

    - Откуда Бог привел тебя, дудука? - удивился он.

    - Дедушка Александр! Я знаю, что ты хороший ма­стер. Ты всегда натягивал мои лемеха. Выручай и те­перь меня! Навари и загартуй эти 12 штук!

    - А чьи они? - недоверчиво спросил он. - Если бы и не знал, что у тебя все отобрали, то все равно дога­дался бы, что не твои! Хозяин их до такого вида не доведет!

    - Это с фермы технико-агрономического учили­ща.

    - Тьфу на них! У них свои мастера, свои инжене­ры, большие мастерские... Что за безобразие?! Это не лемеха! От них только «пятки» остались: их не на­тягивать, а наваривать надо!

    - Разумеется! И наварить, и натянуть, и наточить, и закалить...

    - Платить кто будет?

    -Я!

    Он посмотрел на меня недоверчиво.    

    - А деньги откуда? Тут не меньше чем на 200 руб­лей.

    - Двухсот у меня нет. За всю неделю я заработала 195. Но надо оставить на хлеб себе и маме...

    - Эх, горемыка ты!.. Так уж и быть: оставь себе 25 рублей, а я сделаю за 170. Только ты будешь раз­дувать горн!

    И мы принялись за дело.

    Цыганский горн с двумя маленькими мехами стоял под открытым небом. Низкая походная наковальня -прямо на земле, а возле нее, стоя на коленях, колдовал старый длиннобородый цыган. Искры улетали в тем­неющее вечернее небо; все ярче пылал огонь, все кра­сивее казалось раскаленное железо. Дед Александр выполнял серьезно, как религиозный обряд, свое дело.

    Каждый лемех он накалял то до белого цвета, когда наваривал железо, - и тогда от каждого удара его мо­лоточка брызгала, шипя, обильная окалина, - то до вишневого, то до алого. Погружал он их то в воду, то в масло, то в сырую землю, то в роговые стружки.

    Что было действительно нужно, а что составляло ритуал, этого я не понимала. У меня онемела спина, затекли ноги и болели руки. Цыганам-то что, они при­выкли работать в такой неудобной позе.

    Наконец все 12 лемехов - острые, приятно пахну­щие окалиной, - были готовы. Расплатившись, я сбе­гала купить себе полбуханки хлеба. Затем, собрав ле­меха в мешок, скорым шагом направилась на ферму.

    Я прошла мимо домика старушки Эммы Яковлев­ны. Где-то там спит моя родная, несчастная мама! Как хочется мне ее обнять! Но я не зайду к ней, пусть думает, что там, на ферме, я сплю...

    Зачем ей знать, что иду босиком по колючкам, мор­щась от боли в ребре после удара рогом проклятого Урыта, и несу на спине кучу железяк, за которые от­дала свой недельный заработок? Она думает, что я куплю себе обувь.

    Спи, моя птичка, спи, родная! Не знаю, что нас с тобою ждет, но верю: все будет хорошо - правда дол­жна победить! Спи спокойно, мама!

    Поздно добралась я до фермы. Вытряхнула из мешка лемеха, легла возле плугов на еще не успев­шую остыть землю и уснула...

    С первым лучом солнца я принялась за лемеха, и, когда рабочие стали собираться, все было готово: длинные, острые, черно-синие лемеха вытянулись «по шнурочку».

    Бодро шла я за плугом. Хотелось не идти, а при­танцовывать: лемеха легко и бесшумно резали зем­лю, как масло, волы шагали без напряжения, и ши­рокая черная борозда отбегала назад, блестя срезами.

    Хорошо, когда на душе легко. Когда сознаешь, что хорошо сделал свое дело!

     
    Переселение народов

    Нужно заметить, что в первое время это было лег­ко: всем, кто желал уйти за границу, путь был открыт. Причиной такого "великодушия» было требование Гитлера (не надо забывать, что тогда мы были еще с ним друзьями!), чтобы немцам-колонистам была пре­доставлена возможность репатриации в Германию, которую их предки покинули лет 200 тому назад. Ну а под маркой немцев в Германию могли ехать и те, у кого было самое отдаленное и даже проблематич­ное родство с двоюродной тетушкой троюродного соседа. Уехать могли и те, у кого были родственники в Румынии. А у кого их не было, если учесть 22 года контакта с этой страной? Лишь только после того как целые села (главным образом, в районе реки Прут) стали уходить через границу, бросая на произвол судьбы домашнюю скотину и птицу, лишь тогда вла­сти стали чинить некоторые трудности. Но пока что обмен шел довольно свободно: молодежь, в основ­ном, солдаты и студенты, чьи семьи проживали в Бес­сарабии, возвращались домой; те же, для кого дым отечества оказался не в меру горек, рвались туда, «под гнет бояр и капиталистов».

    Ушел в Румынию пешком дядя Боря с семьей. Я воз­мущалась, негодовала, упрекала их в малодушии.

    - Ведь это недоразумение! В Советском Союзе умеют ценить труд! И там есть, где применить свои силы. Потерпите! Надо работать и не падать духом! Правда всегда победит!

    Они меня считали отпетой дурой, я их - малодуш­ными трусами. Жизнь сама показала, кто из нас был прав.


    «Тебя ждет собачья жизнь!»

    Не забуду я эту теплую лунную ночь. Я спала в саду, который ночью сторожила (днем работала на ферме). Было тепло. И так приятно пахло - травой и спелыми яблоками! Было тихо, и я просыпалась, когда яблоко падало на землю.

    Вдруг - шаги. Я насторожилась. Шорох. Кто-то про­бирается, шурша, через кусты винограда. Тот, кто идет, не скрывается. Он что-то ищет. Да это Сева!

    - Севка, ты? Какими судьбами?!

    - Я! Ты знаешь, мы уходим. Утром. Я пришел с то­бой поговорить по серьезному, в последний раз. Иди­те и вы с нами - ты и тетя Саша. Идите, а то поздно будет!

    - Сева, опомнись! Ну, папа, мама, малыши... Это я еще допускаю. Но ты?! Здесь ты у себя, на своей род­ной земле, которую, как ты сам знаешь, нельзя унести на подошвах своих башмаков. А в Румынии? Что ждет тебя? Да подумал ты хоть о том, что ты дезертир, бро­сивший свою воинскую часть? Что тебя там ждет? Со­бачья смерть?

    - Ждет ли меня там собачья смерть, я не знаю, но что здесь тебя ждет собачья жизнь, в этом я уверен.

    Луна уже заходила за гряду тополей, когда мы рас­стались, так и не убедив друг друга.

    Сева, Сева! Я часто вспоминала твои слова! Но не раскаиваюсь, что не избрала бегство.

    Мы должны расстаться с мамой

    На этот раз решение - единственное разумное ре­шение за многие грядущие годы - было принято, и я начала подыскивать попутчиков, с которыми можно было бы отправить маму в Румынию. Деньги ей на до­рогу я заработала. И даже с избытком. Случай подвер­нулся скоро: в Румынию уезжал пожилой священник с матушкой. В их одноконной бричке было место и для мамы.

    Мне и сейчас больно вспоминать, с каким отчаяни­ем, с какими слезами умоляла мама не разлучаться!

    - Нет, нет! Без тебя я не уеду! Или ты со мной, или я с тобой! Ты - последнее, что у меня осталось, ты - мое «все»; без тебя я жить не могу, я умру с горя! Нет, ни за что!

    И она цеплялась за меня руками, прижималась к моей груди и не отпускала меня ни на шаг...

    Может быть, я действительно была жестока и все те испытания, которые в течение долгих лет валились на меня, как из рога изобилия, были справедливым наказанием за то, что я не послушалась голоса серд­ца и не выполнила волю отца? «Единственное, что я завещаю тебе особо, - это мать. Не покидай ее на старости лет! Пусть она никогда не чувствует оди­ночества, и мое благословение никогда не покинет тебя!»

    Если бы я нашла слова, чтобы выразить, что я чув­ствовала, когда она рыдала на моей груди, заклинала меня, а я знала, что не могу выполнить ее просьбы, на­верное, бумага, на которой я пишу, обуглилась бы, как от огня!

    Целую неделю длилась эта борьба. Целую неделю, от среды до среды, мама всеми силами своей души пы­талась меня переубедить. Даже ночью она прижимала меня к себе и вздрагивала, пугаясь, что меня с нею нет.

    Излишне и говорить, что на работу я не ходила. К счастью, и попик задержался на неделю.

    Нет, я не думала, что мы расстаемся навсегда! Даже не думала, что это надолго... Я была уверена, что мне не потребуется много времени, чтобы заслужить доб­рую славу, затем уважение, потом доверие и, наконец, полное признание: я буду полноправным полезным гражданином своей страны. И тогда я выпишу маму к себе, окружу ее любовью и заботой. Она будет гор­диться своей дочерью! Тогда она поймет, что эта вре­менная разлука была необходима. Ведь люди всякие бывают, и ошибки иногда повторяются. Я твердо верю, что правда всегда побеждает, но порой приходится ве­сти упорную борьбу, сносить удары судьбы, испыты­вать боль, переносить лишения...

    - Ведь пойми, мама, в борьбе ты мне можешь только мешать. Удар может рикошетом причинить и тебе боль! Ты не привыкла переносить лишения, и мысль о том, что ты по моей вине страдаешь, может лишить меня му­жества. А мне нужны будут все мои силы, все муже­ство!

    Но все эти аргументы не могли заставить замолчать сердце матери.

    - Не покидай меня! Едем вместе в Румынию! Тебя там скорее оценят! Ты на любом поприще добьешься признания: ты умна, талантлива, настойчива и - это главное - всегда и во всем добросовестна! Ты никогда не обманешь доверия! И я буду гордиться тобой, и ты будешь рядом! А там, вдали от тебя, я с ума сойду от тревоги, от горя. Я чувствую, тут слишком много тем­ных сил, тут всюду ложь.

    Ложь - страшное оружие. Я это узнала на горьком опыте. Но для этого мне понадобились годы и годы. Кто знает, постигла ли я и сегодня всю глубину бездонной пропасти, из которой ложь протягивает свои цепкие щупальца и увлекает всех, кого ей удается захватить, в душную, зловонную атмосферу, в которой задыхается все живое?

    Сердце матери - вещун. Все мои аргументы, по су­ществу, стояли на кривых ножках. Только я упорно не желала видеть, что малейшего толчка или даже просто дуновения ветерка было бы достаточно, чтобы они оп­рокинулись, как карточные домики.

    А ведь впереди были и ураганы, и землетрясения! Рухнули, рассыпались прахом целые страны, образо­вались непреодолимые горы и пропасти. Судьбы не то что людей, но и народов разметало, как сухие листья в бурю!

    Но человек - ничтожнейшее из творений природы, -лишенный даже здоровых инстинктов, воображает, что будущее принадлежит ему: «L'avenir est a moi!» - «Non, Sire! L'avenir n'est a personne; 1'avenir est a Dieu. Chaque fois, que 1'heure sonne, tout ici-bas nous dit adieu».*

    Сколько раз мама цитировала эти слова Виктора Гюго! Будущее принадлежит не нам, а Богу. По Его воле наступает час разлуки.

    Наступил он и для нас, но лишь после того как я пустила в ход последний аргумент:

    - Там ты сможешь что-нибудь узнать о сыне. Мо­жет быть, даже увидеть его!

    Увы, у меня было очень мало на это надежды! По­следнее письмо было от 14 февраля 1940 года. Не­смотря на слабое здоровье и на то, что он даже не был французским подданным, он был призван в ар­мию: «Грустно и несправедливо умирать на чужой земле и за эту чужую землю, когда я так хотел быть полезным моей родине!»

    Три месяца не было от него вестей. Затем при­шло извещение о смерти: «Погиб в боях под Даммартеном, в 50 километрах севернее Парижа». А че­рез неделю другое: «Пропал без вести».

    Ни того, ни другого извещения я маме не показа­ла. Пыталась уточнить его судьбу, но 1 июня всту­пила в войну Италия. Связь прервалась.

    Это еще один, и притом очень тяжелый, камень на моей совести.

    Может, надежда отыскать своего сына примири­ла маму с мыслью о разлуке с дочерью? Но, так или иначе, она согласилась...

    Может, я должна была проводить ее до самой гра­ницы? Нет! Затянувшееся расставание - двойное страдание. А мама - женщина энергичная, наход­чивая. Когда ей надо будет рассчитывать только на себя, она найдет в себе силы! У нее сильная и чис­тая душа; у таких всегда найдутся внутренние ре­сурсы. Это как стальная пружина, которая сгиба­ется только для того, чтобы сильнее распрямиться.

    Мама! Я верила в тебя.

    И ты не обманула моего доверия: в течение двад­цати лет ты его оправдывала!


    Пиррова победа

    Если бы я умела делать выводы, обобщать, тогда каждый новый урок не являлся бы для меня неожи­данностью.

    Взять мою работу на ферме. Я там одержала по­беду, которая меня буквально окрылила. Мы трое со­ревновались по вспашке зяби. И вот сделали подсчет: Дементий Богаченко вспахал 21,5 гектара, Ва­силий Лисник - 23, а я - 25!

    Агроном боялся внести мою опальную фамилию в реестр рабочих: я не расписывалась, получая день­ги. А тут моя фамилия заняла место на «золотой дос­ке почета»! И лишь тогда меня внесли в книгу и я сра­зу расписалась за 9 суббот! Я торжествовала: ведь это первое признание! Увы, победа пиррова: через неделю меня уволили на том основании, что на фер­ме остаются лишь кадровые рабочие, а я - сезонный. Для меня это был удар: я так рассчитывала закре­пить за собой успех и продолжать отличаться. Ведь я знала, что я хороший работник!

    По существу, вся моя трудовая деятельность была цепью разочарований. Наверное, оттого, что я не хо­тела видеть истину. Ведь надо было сделать вывод из того, что никаких «кадров» на ферме не было; они постоянно нуждались в рабочих, а меня все же уво­лили.

    Яневская, помещица-коммунистка, жила теперь в городе: там у нее был шикарный особняк на берегу Днестра. Она не дожидалась, чтобы ее выставили из Дубно (так называлось ее имение). Она оставила все народу, сорвав лишь с каждого куста по розе, и уеха­ла на собственном выезде.

    С собой увезла она только огромный букет роз. Но несколькими днями раньше она вывезла все, что можно было увезти, и раздала своим клеретам все, что было у нее лучшего: коровы, свиньи, овцы, ков­ры, птица, бочки со всякой снедью... Но делалось все это по-христиански: левая рука не ведала, что тво­рит правая!

    И дом у нее был очень большой: две террасы, по­средине огромный холл, десяток комнат, «службы»... В холле, на мольберте - незаконченный портрет Ста­лина (сама хозяйка рисует!). Кругом - самый ярый густопсовый патриотизм. Ее отпрыски из кожи вон лезли, пытаясь доказать всем (а может быть, и себе самим), что они ярые комсомольцы и переменам ужасно рады!

    Иногда в дождливую погоду я заходила к ним по­говорить на самые животрепещущие темы. «Допус­тим, - рассуждала я, - тетя Катя боится, что я накли­каю на нее немилость. А этим-то бояться нечего -они-то коммунисты!»

    Теперь мне даже не верится, что можно было так, до наивности прямолинейно, думать! Как далека я была от того, что существует статья 58-10; что не только нельзя говорить, что думаешь, но нельзя слу­шать то, что говорят, и даже дышать одним возду­хом с говорящим! Что единственное спасение - это скорее бежать с доносом на говорившего, чтобы тебя не опередили другие и ты не очутился в роли недонесшего, что рассматривалось как сообщниче­ство и автоматически влекло за собой осуждение по той же статье. Годы и годы нужны нормальному европейцу, чтобы постигнуть подобную дикость! Но вся эта премудрость была для меня впереди.

    А поэтому меня ожидал еще один ушат холодной воды, вылитый за шиворот: как-то на улице меня по­встречала Ира. По всему было видно, что она меня специально поджидала. Я было обрадовалась. От­чего она мне не смотрит в глаза? Отчего покрасне­ла?

    - Яневская просила передать тебе, чтобы ты к ним больше не ходила, - выпалила она одним духом.

    - И она тоже? - ошеломленно спросила я. Ира так мучительно покраснела, что сердце сжа­лось у меня. Мне стало ее жаль: ведь мы понимали друг друга с полуслова, и я понимала, в каком смяте­нии и отчаянии находится ее душа.

    Еще один урок! Один из многих-многих, что мне предстояло еще получить. И - оплатить.


    Начало новой эры

    Никто и никогда не любил платить налоги. И никто не ворчит больше, чем налогоплательщик! Как ни малы были в Румынии налоги (они не превышали цены одного пуда зерна с гектара, а за дом и приусадеб­ный участок платили лишь те, кто имел больше 4 гек­таров поля), но я привыкла слышать воркотню: «Как? Я еще должен платить им налог, когда у меня сын в армии?» Или: «Безобразие! У меня дети, а им - плати налог?» И поэтому сначала я не поняла, почему Домника Андреевна (соседка Эммы Яковлевны) так оха­ет, а когда она мне объяснила, то я просто не повери­ла: оказывается, сдала она за налог на заготпункт весь ячмень - не хватило; свезла пшеницу - опять не хва­тило! Отвезла весь урожай подсолнечника... и пришлось еще прикупить на стороне 60 пудов. А оста­нется ли что-либо от кукурузы для скота и птицы -она и сама не знала.

    - Ах, Фрося, Фрося! Какая вы счастливая! - гово­рила она, горестно вздыхая. - Вас раз выгнали из дому и больше не мучают; а из меня, что ни день, все жилы вытягивают!

    Я начала прислушиваться, присматриваться... И оторопь на меня нашла! Оказывается, и в самом деле люди везли и везли все, что с них потребовали в качестве налога. А ведь потребовали весь урожай целиком! Элеваторов или хотя бы амбаров и навесов, чтобы вместить такое огромное количество зерна, не было. Были назначены сжатые сроки. Люди были напуганы. И везли, везли...

    Лишь пшеницу и подсолнух (и то далеко не всё) смогли увезти к себе через Днестр, а остальное с гре­хом пополам пристроить под навесом. Рожь, ячмень, овес ссыпали в вороха под открытым небом. А ведь осень в Бессарабии всегда очень дождливая!

    Но самое нелепое - это кукуруза, сваленная пря­мо на землю за околицей, неподалеку от дороги.

    Кукуруза в початках отличается довольно высо­кой влажностью. Хорошо сохраняется она только в сусуяках - узких дощатых сараях шириной 1 -1,5 м, стоящих на ножках. В полу и стенах щели; крыша тоже прилегает неплотно. Таким образом обеспечи­вается вентиляция. Иногда сусуяк делается плетенным из лозы, опрокинуто-коническим. В небольших ворохах можно держать кукурузу на чердаках, если обеспечена вентиляция через полукруглые оконца. Но тогда время от времени кукурузу надо перелопа­чивать, иначе она протухнет, заплесневеет, станет вредной и даже опасной для жизни.

    Каково же было мое удивление, вернее возмуще­ние, когда я увидела, как кукурузу сваливают прямо на мокрую землю, под осенние дожди! Вороха высо­тою с соломенный скирд уходили вдаль - от шоссей­ной дороги до Алейниковской церкви! Все поле было покрыто этими ворохами золотистых початков. Было ли это вредительством? Или головотяпством? Или и тем и другим вместе? Трудно сказать. Вернее всего, людей надо было любой ценой напугать и смирить. А что могло больше всего подействовать на молда­ван, робких и покорных от природы?

    Говорят, лихие запорожцы, чтобы поразить вооб­ражение обывателей, наряжались в шелка и бархат и демонстративно мазались дегтем, а дорогие сукна мостили в грязь, под ноги своим коням.

    Это было, пожалуй, то же самое. Кукуруза, сва­ленная в огромные вороха, очень скоро нагрелась: сперва из нее пошел теплый пар; затем густой зло­вонный туман заволок все поле от мельницы Иван-ченко до Алейниковской церкви. Горы золотых по­чатков превратились в зеленовато-бурую гниющую массу.

    Люди, проезжающие по дороге в город, отплевы­вались и погоняли лошадей:

    - От нас самих, от детей наших, от нашего скота забрали и сгноили.

    И невольно жуть закрадывалась в их души: что это? Такое ли непомерное у них богатство, которо­му все не по чем, или это знамение грядущего голо­да?

    «От великого до смешного - один шаг», - сказал На­полеон. Может быть, от грандиозного до преступно­го - еще меньше? Если для того, чтобы заколхозить все крестьянство, надо было его провести через го­лод 1933-1934 годов, то невольно задумываешься:

    было ли это случайное совпадение или обдуманное, преднамеренное злодейство? В Бессарабии экспери­мент был прерван войной, но и того, что я видела до 13 июня 1941 года, было достаточно, чтобы прийти в ужас: меньше чем за один год такой богатый край, как Бессарабия, был окончательно разорен!

    Не раз мысленно возвращаюсь я к этому последне­му году, прожитому в Бессарабии и не нахожу отве­та на вопрос: что это - головотяпство, вредительство, злоба, глупость или гениальнейшая дальновидность?

    Вернусь немного назад, к тому времени, когда мы втроем работали на ферме - пахали зябь.

    В обеденный перерыв мы выпрягали волов, пус­кали их попастись, а сами располагались где-нибудь в холодке, обедали и отдыхали. В Бессарабии не принято угрюмо молчать, как это бывает в России, где язык развязывается обычно лишь под влиянием вод­ки, то есть как раз тогда, когда человек, начиная го­ворить, перестает слушать, так что беседы никогда не получается. Молдаване умеют и любят вести бе­седу. Умеют и слушать. И всегда находится кто-ни­будь, кто охотно расскажет что-нибудь интересное, иногда и поучительное. Таким рассказчиком у нас был Дементий Богаченко.

    Запомнился мне один из его рассказов.

    Рассказ Дементия Богаченко

    - Ездил я на днях на мельницу - из нового хлеба муки смолоть. Глянул на ворота, а там, где прежде на перекладине крест был, звезда теперь пятиконечная... Ну, думаю, не будет у нас больше хлеба! Даже если уродит - впрок не пойдет.

    - Почему это ты так думаешь? - спросил Василий.

    - А вот ты послушай. Крест, он о четырех концах. А пятый - это Сатана от гордости своей приделал: вот, мол, у меня свой крест будет, и концов у него боль­ше! Ведь было время, когда Сатана еще не был про­клят. Был он вроде еще ангел. Только уже гордыня его подтачивала. Из-за гордыни своей он и проклят был! Но это позже. А спервоначалу были они вдвоем: Бог и Сатана. И земли еще не было: одна вода кру­гом! И сказал Бог: «Скучно так, Сатана! Надо Землю создать, а на ней всякую красоту, изобилие и счастье создать! Но для начала надо из глубины моря горсть земли добыть. Нырни ты, Сатана, зачерпни земли со дна морского и принеси мне. Только, как будешь в горсть землю брать, скажи: «Именем Господа Бога моего!» Нырнул Сатана - на самое дно морское опус­тился. А как стал землю зачерпывать, тут гордыня его обуяла: «Нет! - говорит. - Не хочу я именем Господа Бога что-то делать! Я сам все могу! Своим именем зем­лю создавать буду!» Зачерпнул землю и поплыл на­верх. Но, пока подымался, вся земля растворилась и сквозь пальцы утекла. Вынырнул Сатана, ан глядь: рука пустая... Усмехнулся Бог и говорит: «Что-то ты схитрить хотел, Сатана! Нырни-ка еще раз и делай, как я сказал!» Нырнул Сатана. Опять до самого дна опустился и опять не захотел имени Божьего на по­мощь призвать: «Все равно своим именем землю до­буду!» - сказал. В обе руки землю нагреб и говорит: «Моим именем будет!» ...И опять с пустыми руками на поверхность всплыл! "Сатана, Сатана! Не обманешь ты меня! - говорит Бог. - Ничего у тебя твоим именем не получится! Делай, как я тебе велел!» И в третий раз нырнул Сатана. Уж и кривился он и злился, аж корчи его скрутили, но все же сказал: «Именем Господа Бога моего». И тогда не растаяла у него в руках землица, не пошел прахом труд... И создал Бог, в первую оче­редь, маленькую часть земли - святую землю Палес­тину - там, где после Христос родился. И лег Бог спать. А Сатана и решил: «Дай я его, спящего, утоп­лю!» Потащил до края...а края-то и нет! Таскал он Его и на Север и на Юг, на Запад и Восток. И всюду обра­зовывалась земля. А когда все материки были сотво­рены, проснулся Бог и говорит: «Вот хорошо!» Что у них там после было и как они поссорились - это я вам в другой раз скажу. А теперь только то замечу: кто захочет что-либо не именем Господа Бога нашего, а своим именем, Богу наперекор, у него всякое богат­ство сквозь пальцы протечет и прахом пойдет. Вот как увидел я, что хлеб не под крестом, а под пятиконеч­ным знаком провозить приходится, так и подумал: а не получится ли и с хлебом то, что у Сатаны с землей, которую он со дна морского подымал?

    И вот, глядя на горы гниющего зерна на берегу Дне­стра или на вороха кукурузы, уже сгнившей, мне вспомнился тот жаркий день, когда мы, сидя в тени стожка сена, слушали рассказ Дементия Богаченко.

    Я неплохой специалист по части обрезки виноград­ников. И когда после сбора винограда наступило вре­мя обрезки, то на отсутствие работы пожаловаться я не могла и охотно бралась за эту работу. Поденно или сдельно (как у нас говорилось, гуртом) - для меня было безразлично: я работала на совесть. И я, и хозяева ви­ноградников были довольны. Платили мне хорошо, кормили по вечерам досыта, и виноград, пропущенный сборщиками, был до того сладок!

    Днем, работая на виноградниках за городом, в поле, я не замечала времени. Чтобы не грустить, я пела. Го­лос у меня был звонкий, и песня как бы помогала рабо­тать. Природный оптимизм брал верх, ведь небо было такое же, как прежде: ясное, голубое или хмурое, се­рое - оно все равно было небом, и хотелось как-то ве­рить, что и люди - иногда ясные, другой раз хмурые -все же остаются людьми, и жизнь, очевидно, должна войти в нормальную колею. Вот лето сменилось осе­нью, а там и зима не замедлит явиться в свой срок; не­много терпения - и опять весна... Должно быть, если запастись терпением, то все придет в норму: мои руки меня всем обеспечат, а дорогу я себе проложу - тут уж голова должна помочь. Ведь не звери же люди? Кон­ституцию я знаю: она составлена разумно, справедли­во.

    Но возвращаюсь я в город и будто попадаю в душ­ную комнату, полную дыма и угара: отовсюду, точно струйки дыма, ползут какие-то слухи. Не хотелось им верить! Но не верить было нельзя.

    Однажды Лёка Титарев, муж Лары (тогда он ра­ботал агрономом неподалеку от Сорок и ежедневно возвращался домой), рассказывал, как он узнал, что решено уничтожить те два огромных дуба, стоящих в середине нашего сада: панская, мол, фанаберия.* Кому нужны такие огромные деревья, занимающие своей кроной полгектара? Но спилить их сразу не смогли. Дубы в три обхвата - где взять такую пилу?
    Дубы эти -самые большие в Бессарабии - уже пе­рестали расти, а это бывает, когда дубу свыше пяти­сот лет.

    Отметку сделал старик Влас - родоначальник са­мой старой в Цепилове семьи, а от его сына Илька отметка перешла к Костатию - тому самому дедуш­ке Костатию, который был дядькой моего отца и луч­шим другом всей его жизни.

    Итак, решено было эти дубы взорвать. Но пока раздобывали аммонал, Лёка сумел на сей раз отсто­ять жизнь патриархов бессарабских лесов, указав на то, что эти дубы - исторические, они уже были мощ­ными деревьями, когда Петр I во время Прутского по­хода проходил мимо них. Ведь царь перешел Днестр возле деревни Божаровки - ныне предместье Сорок.

    Не знаю, эта ли историческая справка или отсут­ствие аммонала, но на этот раз нелепый акт ванда­лизма был отложен.

    Забегая вперед, скажу: то, что наши дикари не ус­пели осуществить до войны, они сделали после. Ког­да в 1 957 году я вновь посетила этот уголок - кусок души моей, моего детства, - то едва ли не самым тя­гостным для меня было видеть там, где некогда шу­мели кроны зеленых гигантов, - пустоту, воронку там, где были их корни, и превратившиеся в труху сгнившие стволы, распиленные на гигантские сутунки. И все это - поросшее высокой крапивой...


    Что увидел агроном

    Лёка Титарев - молодой, недалекий, но очень ста­рательный и полный самых благих намерений парень, был направлен агрономом в большое село Котюжаны-Маре, километрах в 25-30 от Сорок. Ознакомив­шись с положением и настроением умов местного населения, он пришел в ужас и поспешил в уезд, в Сороки, с докладом о том, что происходит в подве­домственном ему селе. А то, что там происходило, действительно давало повод бить тревогу!

    Люди, деморализованные натуральными поставка­ми, которые растут, как «драконовы зубы»,* режут на­пропалую коров и волов. Рассуждают они примерно так: «С земли пришлось сдать столько, что себе ничего не осталось. Землю, значит, обрабатывать не стоит -все равно ничего не получишь! Следовательно, волов надо зарезать, так как продать их невозможно: нет на них покупателей. Да и деньги... Никак не поймешь, деньги они или нет? Опять же, и кормить скот нечем. Что же касается коров, то говорят, что государству при­дется сдать и молоко, и масло, и мясо, и даже кожу. Никто не может себе представить, путем какого фоку­са с живой коровы можно сдать полкожи и центнер мяса (я сама куда позже постигла, каким путем можно это устроить)? А значит, и корову надо тоже зарезать».

     Агроном без всяких комментариев просто привел статистические данные: летом, до «освобождения», было 2400 голов крупного рогатого скота - волов и коров, а к осени осталось едва 800... Собаки так объ­елись мясом, что едва шевелятся.

    Я видела агронома после подачи докладной запи­ски. На нем, как говорится, лица не было! Он был бле­ден как мел...

    За него так взялись, что полетели пух и перья! Как он смел распространять подобные клеветнические выдумки, имеющие целью спровоцировать акты вре­дительства?! Сейчас же он должен вернуться на ме­сто, подсчитать все и выступить с докладом о том, каким толчком было освобождение народного хозяй­ства! Иначе - тюрьма сроком не меньше чем на де­сять лет!

    Через неделю он выступил с докладом: скота вме­сто 2400 голов было уже около трех тысяч!

    Вообще выражение «а не то - десять лет», как гро­зовая туча, нависло над всеми. И никто не мог понять: за что и почему может на него обрушиться закон. Само понятие «преступление» стало совсем непонят­ным.

    Шоферы-механики, вызванные для переподготов­ки, ознакомившись с новыми механизмами, вырази­ли недоумение, обнаружив, что то масло не посту­пает, потому что отверстие не просверлено, то швы расходятся:

    - Это и есть, наверное, так называемый стаханов­ский метод работы - лишь бы поскорее!

    Категория: История | Добавил: Elena17 (11.06.2016)
    Просмотров: 119 | Теги: преступления большевизма, россия без большевизма, мемуары | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 359

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru