Русская Стратегия

      Цитата недели: "Восстановление потрясённой гегемонии Русского народа в Империи, его историческими усилиями созданной, составляет теперь жгучую потребность времени. Но для этого нужно прежде всего быть достойным высокой ответственной роли, нужно быть духовно сильным и хотеть своего права." (Л.А. Тихомиров)

Категории раздела

История [1177]
Русская Мысль [213]
Духовность и Культура [233]
Архив [635]
Курсы военного самообразования [38]

Поиск

ГОЛОС ЭПОХИ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

РУССКАЯ ИДЕЯ. ПРИОБРЕСТИ НАШИ КНИГИ ПО ИЗДАТЕЛЬСКОЙ ЦЕНЕ

ПРОГРАММА "РУССКИЕ БЕСЕДЫ" НА "РУССКОЙ СТРАТЕГИИ"

ПРОГРАММА "ТОЧКА ЗРЕНИЯ"

ИСТОРИЯ СТРАНЫ МОЕЙ

СВОД. НОВОРОССИЙСКИЕ СТРОФЫ

Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Друзья сайта

ПЕРВЫЙ ПОЛК РУССКОЙ АРМИИ
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • АРХИВ

    Главная » Статьи » История

    Ефросиния Керсновская. «Сколько стоит человек». Часть 4.

    http://klin-demianovo.ru/wp-content/uploads/2015/10/nezadolho-da-aresta.jpgПрисматриваюсь к советским людям

    Теперь, после рассказа о том, как отнеслись ко мне, или вернее, как отвернулись от меня мои род­ные и друзья, остается рассказать о тех немногих знакомствах с советскими людьми, которые были у меня еще там, в Бессарабии.
    О тех, с кем довелось встретиться по ту сторону Днестра (и даже Урала), - после.
    Впечатление, чисто внешнее, при встрече с рус­скими было, скорей, неблагоприятное. Бросалось в глаза, что это не те русские солдаты, которые своим бравым видом всегда и всем импонировали. Я дума­ла, что ошибаюсь, что меня просто вводит в заблуж­дение их мешковатость, какой-то хилый, нетрениро­ванный вид. Но мое впечатление совпало с мнением старого военного врача - профессора Павловского, отца Яневской, или, как все его звали, Дедика. Ста­ричок был буквально удручен:
    - Ну разве это русские? Такие замухрышки!..
    Да и поведение их было какое-то нерусское - на­стороженное, недоверчивое... Впрочем, на первых порах они так накинулись на всякую снедь, что пе­реполнили больницы, и вышло распоряжение не продавать им продуктов питания. Все это казалось так странно!
    Удивительное дело! Хотя мы и жили у самой границы, но не имели ни малейшего представления ни о голоде начала двадцатых годов, ни о катастрофиче­ском голоде 33-го. Вот я, например, читала об этом в газетах, но до сознания не доходило, что на Украи­не, бывшей всегда русской житницей, мог быть го­лод! Все, что об этом писали, как бы скользило по поверхности сознания и оставляло лишь чувство ка­кого-то недовольства: «Выдумывают тоже! Какой может быть голод? Да еще в такой богатой стране, как Россия!?» Пожалуй, лишь осенью, когда мы ви­дели, как гниет под открытым небом хлеб, как гиб­нет скот и как остаются незасеянными поля, смогло возникнуть какое-то сомнение.


    «23 года мы голодали, чтобы вас освободить...»

    У Пети Малинды (он занимался скупкой свиней, из­готавливал колбасы и торговал мясом) квартировали военные, в том числе политрук, в прошлом матрос, очень любивший поговорить на политические темы.
    Как-то, присмотревшись к тому, как живут у нас рабочие, отнюдь не богатые люди, он с досадой вос­кликнул:
    - Мы 23 года боролись, голодали, всякие лишения переносили, чтобы принести трудящимся всего мира свободу... А вы тут жрете колбасы и белый хлеб!
    Девчонка, прислуга Малинды (это было как раз на посиделках: у нее собрались прясть шерсть, а парни пришли со скрипкой и флейтой - все веселились, и, как положено, на столе было приготовлено угоще­ние - традиционные голубцы, пироги, колбасы, вино), спросила его:
    - А разве мы вас просили голодать 23 года, чтобы освободить нас от колбасы и белого хлеба?
    Очень скоро, месяца через два после освобожде­ния, начали приезжать из-за Днестра семьи советских военнослужащих с детьми, бабушками, тетками... Удивительно, сколько «родственников» нахлынуло со всех концов!
    Нельзя сказать, что они вели себя корректно. Нам была непривычна такая картина: кинулись они поку­пать все, что только попадалось на глаза! Торговля шла очень бойко, но не слишком честно. Я даже не могу понять, как это торговцы позволили так обвести себя вокруг пальца? Ведь владельцы магазинов были сплошь евреи, а глупого еврея в природе найти так же невозможно, как и медленного зайца!
    В это время в Бессарабии имели хождение одно­временно и русские рубли и румынские леи, но по курсу 1 лей = 2,5 копейки! Литр молока стоил 2 лея, то есть 5 копеек; килограмм сахара - 14 лей, то есть 35 коп., килограмм сала - 20 лей, то есть 50 копеек, хромовые сапожки - 150 лей, то есть 4 р. 50 коп. Имея рубли, они покупали не то что отрезы, а целиком штуни сукна, а кожи (хром, шевро) такими тюками, что едва могли их нести. Как-то я пожаловалась:
    - Очень мало в обращении копеек! Иногда пятачка невозможно разменять!
    - Скоро копейки больше не понадобятся. Будут рубли, - сказала Паша Светличная, военфельдшер, жена младшего лейтенанта Гриши Дроботенко, квар­тировавшего у старушки Эммы Яковлевны.
    Значение этих загадочных слов стало понятно лишь тогда, когда леи были изъяты из обращения и цены были приравнены к ценам, существовавшим внутри Советского Союза. К этому времени товары уже ус­пели перекочевать к владельцам рублей. А впрочем, если бы купцы и могли предвидеть такого рода трюк, разве смогли бы они избежать грабежа? Пожалуй, нет: для жителей «освобожденной» Бессарабии зако­на не существовало.
    Забегая вперед, могу сказать, что все купцы, и при­том отнюдь не только богатые, но даже такие, содер­жимое лавки которых легко могло бы уместиться в короб, были отправлены в ссылку... А между тем, все они придерживались весьма левых взглядов и при румынах считались (во всяком случае, сами себя счи­тали) просоветской ориентации.
    Вот уж, действительно: темна вода во облацех!
    Деревенские бабы удивлялись:
    - Странные эти большевицкие куконы (барыни):идут на базар со своей ложкой. Из каждой крынки пробуют по ложке сметаны. Прошлась по базару -глядишь, и сыта!
    Впрочем, эти куконы покупали все, что им нрави­лось. Но как-то для нас непонятно: купят фунтов 10 мяса, отварят, посолят и съедят. Или купят сразу три-четыре курицы и тоже - отварят и съедят! Ни луко­вицы, ни кореньев, ни гарнира, ни подливки. Просто варят и едят.
    Не скоро открылась нам причина подобного при­митивного обжорства! Разве могли мы догадаться?
    Немножко пообжившись, познакомившись с на­шими хозяйками, советские дамы кинулись записы­вать разные рецепты. Завели специальные тетрадки и записывали туда не только то, как готовить зразы с кашей, фаршированные перцы и голубцы, но и то, как мазать стены глиной с конским навозом и как белить: сперва известью с песком, а потом с синь­кой.
    А на Пасху кто только не принялся под руковод­ством местных хозяек печь куличи! Никогда прежде город не благоухал сдобным тестом так, как на Стра­стной неделе 1941 года!
    Паша Светличная жарит на примусе какие-то же­сткие, неаппетитного вида лепехи в форме больших вареников. С гордостью говорит:
    - Такие пироги пекут у нас в Полтаве!
    Удивляюсь... После она признается:
    - Где мне было научиться стряпать? Учишься -питаешься в столовке, работать стала - тоже в ка­кой-нибудь забегаловке. И тут и там - пшенная каша. А то и вовсе голод.
    Как-то не верится. Думаю, просто неряха. Но тог­да почему же и другие не умеют? Что, они тоже не­ряхи?
    Как-то весной 1941 года работаю я в саду у ста­рушки: выкорчевываю огромный засохший тополь. Подбегает ко мне Паша Светличная с письмом в ру­ках:
    - Пишет мне братишка Володя из Полтавщины:
    «Жизнь у нас стала очень хорошая: в магазине бывают булочки и конфеты, а на Пасху мама сделала нам варе­ники с творогом...» Как я рада, что у них все есть!
    Все? Разве булочки и конфеты - это все? На Пасху полагается окорок, жареный поросенок, индюки, ра­зумеется, куличи, пасхи, бабы... А о яйцах, жареном барашке, колбасах и говорить нечего! А то - вареники! Это для будней, а не на Пасху.
    Многое поняла я тогда, когда узнала настоящую цену корки черного хлеба!


    Полупризнания полуправды

    Гриша Дроботенко, младший лейтенант, его жена Паша Светличная, военфельдшер, и их дети: Люда пяти лет и Котя трех лет - первая советская семья, с кото­рой мне довелось познакомиться, так как они кварти­ровали у той старушки, у которой нашла пристанище мама до отправки в Румынию.
    Что я нашла в них необычного? Прежде всего, то, что жена не носила фамилию мужа. Кроме того, смеш­но было видеть, как Гриша прилагал невероятные уси­лия, чтобы придать своему курносому, белобрысому и от природы добродушному лицу вид суровой грубова-тости, которая тогда была в моде, особенно на фото­графиях.
    Это выражение было своего рода обязательным шаблоном, как теперь, в 1964 году, обязательно фото­графироваться, особенно для журналов и газет, с сия­ющей улыбкой, всем своим видом подчеркивающей жадное стремление нашей молодежи к героическому труду на благо Родины, сообразно решениям очеред­ного партсъезда.
    Все неискреннее, наигранное у нормального чело­века вызывает всегда недоверие, но Гриша был до того добродушен, что его старание быть похожим на Напо­леона было лишь смешным. Выпивал он ежедневно (по крайней мере, в первые три недели) по 3 литра молока!
    После выяснилось, что он очень хороший, добрый парень, а жена его, несмотря на любовь к плоским и абсолютно неостроумным анекдотам, была хорошая, добрая, простая женщина и любящая мать.
    Оба они буквально обалдели от восторга, видя, даже и по ничтожным остаткам, какая обеспеченная жизнь была в Бессарабии до их прихода и до чего она была непохожа на нищую, настороженную жизнь, к кото­рой они привыкли с детских лет. Но Боже мой! До чего же они были вымуштрованы! Как они умели молчать или говорить лишь стереотипными фразами, будто вычитанными из газет! Лишь изредка, случайно про­рывались одна-две фразы, от которых создавалось такое впечатление, будто в непроницаемом занаве­се оказывается маленькая дырочка, сквозь которую можно бросить беглый взгляд на нечто совершенно незнакомое, чужое. Лишь много позже эти дырочки стали шире.
    ... Вижу, как лейтенант ловко справляется с чисто женской работой: подметает, моет пол, одевает де­тей. Высказываю удивление.
    - Ничего нет удивительного! У родителей моих было 12 детей, и все мальчики. Я был третьим. Двое старших выполняли мужскую работу - вместо отца, а я все больше помогал матери: мыл, одевал малышей, кормил их, обстирывал, хату прибирал...
    - Отец, значит, умер?
    - Отца взяли... - запнулся, но все же пояснил: -Донесли, будто у него было припрятано золото. А ка­кое там может быть золото, когда прокормить надо столько ртов? Однако пока дознались, он на Солов­ках помер...
    Чем-то средневековым пахнуло на меня. Вспомнил­ся «Тиль Уленшпигель» Шарля де Костера. Тогда, в тем­ные годы инквизиции, соседи также доносили, если у кого-то было много золота. Но там нужно было донести не на то, что у человека имеется золото, а на то, что он непочтительно отзывается о святой инквизиции или о папе римском, а попутно, сжигая на костре преступни­ка, конфисковывалось его золото, причем половину получала святая инквизиция, а половину - доносчик.
    Фу, что за глупости проходят мне в голову! Ведь нет же теперь святой инквизиции!
    Разве бы я поверила, если бы мне сказали, что и «святая инквизиция», и «папа римский» есть... И толь­ко существует совсем несущественная разница в их методах: теперь доносчик не получает часть имуще­ства погубленного им человека, а он только не раз­деляет его участи за недоносительство!
    Воскресенье. Теплый солнечный день. Я отдыхаю у старушки Эммы Яковлевны и жадно чищу ее сад, подготавливая его к зиме.
    Паша с детьми сидит под орехом и занимается штопкой. Дети ей мешают:
    - Мама, поиграй с нами в лошадки!
    Она сердится. Я беру веревку, привязываю ее к горизонтальной ветке ореха, прикрепляю к ней оп­рокинутую вверх ножками табуретку, кладу в нее подушку. Качели готовы. Ребята в восторге! Паша восхищается еще больше, чем дети:
    - Вы, Фрося, все умеете! И все у вас получается хорошо. И вы всегда бодрая, даже радостная, как будто в вашей жизни никогда не было и никогда не может быть никакого горя. Вы на нас не сердитесь...
    - На кого это?
    - Ну... Я не говорю - на нас лично. Но на нас, со­ветских людей, которые лишили вас всего, разлучи­ли с матерью и... кто знает?
    - Э! Лес рубят - щепки летят! Неужели на весь лес сердиться только оттого, что одна щепка тебе - пусть даже и пребольно - по носу щелкнула? Глупо...
    - Нет! Вы оттого на все так смотрите, что не вида­ли настоящего ужаса, от которого всю жизнь изба­виться не можешь... Оттого вы такая доверчивая.
    - А вы что, подозрительны?
    - Не... Не в том дело! Только когда насмотришься всякого ужаса, то на всю жизнь напуганным оста­ешься... Ах, если бы вы видели, что у нас в 33-м году творилось! Я в техникуме училась, там и паек полу­чала. Получишь этакий маленький шматок хлеба. По­лучишь - и сразу его съешь. Домой не донесешь: все равно отберут, а то и убить могут!.. А что творили беспризорники!
    - Откуда же в 33-м и вдруг беспризорники? Граж­данская война уже 12-13 лет как окончилась!
    - Откуда, спрашиваете вы? Прежде всего сиро­ты. Родители детей спасали, а как сами с голоду по­мерли, то дети и пошли кто куда. Кто послабее, те поумирали, а кто сумел грабежом прокормиться, вот те и беспризорники. А то родители из деревни при­везут, да в городе и бросят: пусть хоть не на глазах умирают! По улицам трупы лежали. Сколько людо­едства-то было!
    Тут она осеклась и умолкла.
    "Завралась вконец! - подумала я про себя. - Уви­дела, что очень уж неправдоподобно получается».
    Увы! Не завралась она, а проболталась!


    Наивная вера в серпастый-молоткастый

    Время шло. Зима приближалась. В том году моро­зы наступили рано: уже в ноябре начинало подмер­зать. Я все еще жила a la belle etoile,* так как твердо решила, что поселюсь под крышей лишь тогда, когда получу паспорт. Почему-то я думала, что получение паспорта положит конец всякой классовой дискри­минации: страна вручит мне этот самый серпастый-молоткастый и я стану полноправным гражданином Советского Союза. Еще долго до моего сознания не могло дойти, что именно в нашем бесклассовом го­сударстве столько неравенств разных оттенков, столько классов, каст, от парии до полубога, сколь­ко ни в одной стране древности - ни в Египте, ни в Индии, ни в Китае - и не придумали бы!
    И вот мне выдают паспорт. Это было в день моего рождения, 24 декабря. Не скрою, я была очень рада.
    Мне было невдомек, что 1 января 1941 года, в день, когда должен был состояться народный плебисцит и выборы, к урнам обязаны были явиться все 100 про­центов населения. Аллилуйя должна быть единоглас­ной - на все 100 процентов.
    И вот я в отделении НКВД. Сижу. Отвечаю на мно­жество вопросов. Некоторые из них до того нелепы, что кажутся неправдоподобными!
    - Как вы эксплуатировали своих рабочих?
    - Ни я их, ни они меня ни эксплуатировать, ни шан­тажировать не могли. Наши отношения были пост­роены на обоюдной выгоде.
    - Скажете еще! Ведь они от вас зависели?
    - Скорее я от них могла зависеть: если человек не хотел у меня работать, у него была полная возмож­ность прожить своим хозяйством, без моих денег; я же без наемного труда могла бы лишиться всего уро­жая. Одна, своими руками я не могла ни засеять, ни собрать урожай с 46 гектаров. Но отношения у нас были всегда самые хорошие: я знала, что каждый рад прийти ко мне на работу, так как я сама умею рабо­тать и умею ценить хороших работников, они же все­гда были уверены, что получат сполна и в тот же день все, что им причитается, и, кроме того, будут хоро­шо накормлены.
    - А чем, к примеру, вы их кормили?
    - Ну, вареники и голубцы каждый день они не по­лучали - возиться с ними было некогда. А получали они простую сытную пищу, причем в таком количе­стве, что хватало не только тому, кто работает, но и его родне, если они были поблизости. Например, ра­ботал у меня мальчишка Тодор Ходорог, а кушать с ним приходили из деревни его мать и две сестры. Я так и рассчитывала, чтобы хватило на четверых.
    - А что же именно вы им давали?
    - Меню было примерно такое. Утром, отправля­ясь в поле, брали лишь легкий завтрак: фрукты и бе­лые калачи. К девяти часам в поле отправляла под­водой еду на весь день: на завтрак чаще всего молочную лапшу, на обед борщ или какой-нибудь соус в глиняном горлаче (хорошо укутанный, он и в обед горячий). После обеда рабочие спали, пока не спадет жара. Часа в четыре, под вечерок, холодная простокваша (ее тоже в горлачах или деревянном бо­чонке прикалывали в землю, чтобы не согрелась). Иногда вместо простокваши - арбузы или виноград. Затем работали до заката, так как в жару, часов до четырех или пяти, был перерыв. Вечером возвраща­лись с поля и тогда уже ели основную еду: борщ с мясом или салом, жареный картофель, пироги, яйца, брынза. Чем лучше еда, тем охотнее работает чело­век.
    - Так вам и поверили! - презрительно фыркнул на­чальник.
    Я пожала плечами: мне казалось естественным то, что я всегда хорошо кормила рабочих. Мне и в голову не пришло, что могло бы быть иначе.
    - А теперь признайтесь откровенно... Дело это уже прошлое и ничего вам за это не будет: вы часто били своих рабочих? И чем?
    - Что за нелепый вопрос? Если бы я кого-нибудь ударила, то получила бы сдачи или попала под суд. Перед лицом закона все - от короля до цыгана - рав­ны. Кроме того, у нас в деревне...
    Тут он меня перебил:
    - «У нас в деревне...» Вы людей из своей деревни могли продавать? Это меня взорвало:
    - Продают скотину! А у нас люди. Вот вас не ме­шало бы погнать на скотопригонный рынок, чтобы вы поучились уму-разуму у быков!
    Что тут поднялся за шум! Но тут и я так рассерди­лась, что потеряла контроль над собой. Из соседнего кабинета явился какой-то милиционер постарше чи­ном. Прошло немало времени, прежде чем шум улег­ся и я смогла сказать:
    - Я терпеливо и откровенно отвечала на все вопро­сы, хотя особенным умом они не отличались. Но дол­жны же знать даже самые глупые из ваших сотруд­ников, что крепостное право было отменено 19 февраля 1861 года, то есть уже 80 лет тому назад! Кроме того, в Бессарабии никогда, понимаете ли вы, никогда крепостного права не было!
    Я еще не знала, что невольничий рынок не кошмар прошлого. Если б я тогда знала, как строился Но­рильск (да один ли Норильск?), как начальники про­изводств отправлялись в Красноярск, где выбирали из числа невольников себе рабочую силу, как людей считают на штуки...
    И вот я с паспортом! Прихожу к Эмме Яковлевне.
    - А ну покажите! - говорит Паша. Протягиваю ей.
    - Ах, параграф 39-й!..
    Беру. Смотрю. Да, написано «параграф 39». Ну и что с того? Если температура 39 градусов, то это пло­хо. А в паспорте... Не все ли равно? Все же спраши­ваю:
    - Что значит эта 39-я статья?
    - Не знаю... Я просто так... Знала она прекрасно! Узнала и я...
    Землетрясение или... война?
    Событие, не имеющее никакого отношения к по­литике - землетрясение.
    Это было 9 ноября 1940 года. Я спала на завалин­ке в саду. Охапка сена. Укрываюсь тулупчиком, а сверху клеенка. Приснилась мне мама: стоит вся в черном, протягивает ко мне руки и с такой любовью мне говорит по-гречески: «Korizaki mo kalostomo!» («Девочка моя любимая!») Я хочу к ней, но не могу ше­вельнуться. А она как будто отделяется от земли и тает,шепча какие-то ласковые слова и протягивая ко мне руки. Я рванулась и... проснулась. Проснулась, а что-то не так! Как будто завалинка подо мной шевелится, вздрагивает. Тихо. Ветра нет. Две большие акации, что возле погреба, как-то странно трепещут. А дом - он был старый, деревянный - скрипит, так и стонет.
    - Землетрясение! - сразу сообразила я. И слышу - по всему городу собаки залаяли, пету­хи закукарекали; то тут, то там женщины заголосили. Я вскочила, подбежала к окошку Дроботенко:
    - Григорий Иванович, Паша! Укутайте детей, да­вайте их в окно! Дом может рухнуть...
    - Что, война? Война? - кинулся к окну Гриша.
    - Какая там война? Землетрясение... Он успокоился:
    - А я уже думал - война.
    Все окончилось благополучно. Потом долго смея­лись: «Война!» А собственно, что смешного?


    Липовый чурбан и выборы

    Первое января 1941 года. День плебисцита. День выборов!
    Я всегда считала, что плебисцит - свободное во­леизъявление народа. Выборы - это гражданский долг, обязующий каждого человека выбрать из не­скольких возможных лучшего, а если лучшего нет -воздержаться. И в том и в другом случае человек дол­жен быть спокоен и свободен. Ни принуждения, ни страха! О том, что должна соблюдаться тайна, и го­ворить не приходится.
    Не плебисцит, а бутафория. Мне стыдно... Что по­разило меня прежде всего, - это атмосфера какого-то бутафорского счастья, парада. Очевидно, что это не исполнение гражданского долга, которое обязы­вает к сдержанности, даже суровости, а что-то вро­де карнавала: буфеты, в которых бесплатно раздают котлеты с черным хлебом (их никто не ел), гармош­ка, пляски... Даже как-то стыдно стало!
    Я не люблю толпы и, где только есть возможность, избегаю толчеи. Поэтому, посмотрев на объявление:
    «Избирательный участок открыт с шести часов утра до двенадцати часов ночи», - решила не спешить. Схлынет толпа - пойду; а пока что я решила приятно провести праздник: пошла к старичкам Милобендзским, захватив с собой липовый чурбан и пару досок. У Милобендзского Ка­зимира Каликстовича, которого все для ясности на­зывали просто Клистирыч, были всевозможные ин­струменты: он сам любил что-либо мастерить, а мне охотно разрешал в своей столярной мастерской ра­ботать. Из чурбана я решила сделать лошадь-качал­ку для Коти Дроботенко. Липа - приятный для рабо­ты материал, а инструмент у Клистирыча был отменный, наточен и налажен на славу. Из бесфор­менного чурбана постепенно получилось очень удачное туловище с головой: шея дугой, грудь, спина, круп - ну хоть Илье Муромцу да на такого коня! Выто­чила и приладила на шпунтах с клеем ноги и, пока клей застывал, приготовила качалку.
    К вечеру конь был собран и даже опробован мною. Краска была заготовлена заранее, и, чтобы не откла­дывать на завтра, я решила сразу же его покрасить. Тогда останется лишь отделка: грива и хвост. Затем покрыть коня лаком, сделать седло со стременами и уздечку с бубенчиками. Таким дивным конем хоть кто мог бы гордиться!
    Теперь зайду к Эмме Яковлевне, а оттуда - голо­совать!


    35 тысяч - «за», один - «против»

    На коротком расстоянии (дом Эммы Яковлевны от дома Милобендзских отстоял на 4 квартала) меня по меньшей мере четыре раза приветствовали удивлен­ным:
    - А, это вы!
    Так что я чуть было не усомнилась, уж я ли это в самом деле?! И не успела взойти на крыльцо, как меня обступили все обитатели этого дома, не на шутку встревоженные:
    - Где это вы пропадаете? Вас с обеда ищут! Три раза приходили: из-за вас выборы не окончены, не могут голоса подсчитывать!
    - Что за чушь? Там же написано до 12 ночи, а те­перь и девяти еще нет!
    - Да не смотрите на то, что написано! Всегда надо отголосовать - и с плеч долой, - объяснила Паша.
    - Так бы и сказали: приходите пораньше! - И, по­жав плечами, я повернула назад и пошла на избира­тельный участок.
    Он был около синагоги. Длинный зал. Всюду пор­треты Сталина и еще многих мне незнакомых субъ­ектов. Узнала лишь Ворошилова. Но я не стала раз­глядывать всю эту мишуру, показавшуюся мне неуместной.
    Вся комиссия, человек 10-12, осыпала меня упре­ками за опоздание.
    - Какое, к чертям, опоздание?! Сказано - до полу­ночи. Пришла бы я в полпервого, то сказали бы - опоз­дала. А вообще выборы свободные, не принудитель­ные. Могли, значит, без меня обойтись!
    Мне дали несколько разноцветных бумажек, ка­жется три или четыре. Я зашла в кабину и стала там их просматривать. Кто, кого, что и где должен пред­ставлять, было мне абсолютно неясно. Поняла лишь, кто были депутаты.
    Андрей Андреевич Андреев... Это имя мне так же мало о чем говорит, как любой Иван Иванович Ива­нов. Но само имя Андрей мне нравилось: в детстве у меня был товарищ Андрюша. Против этого Андрея Андреевича Андреева я ничего не имела. Второго теперь уже не вспомню: тоже что-то незнакомое. Но третья кандидатура... О, эту я знала! Верней, о ней знала.
    Мария Яворская... Да это же Маруська Яворская! Профессиональная проститутка - одна из тех, кто по вторникам приходила к городскому врачу Елене Пет­ровне Бивол на медосмотр! Если во вторник утром мне случалось заходить к ветеринарному врачу Ва­силию Петровичу Бивол, мужу Елены Петровны, то я видела этих ночных фей: они сидели на перилах тер­расы и обращали на себя внимание бесстыдной не­принужденностью поз, накрашенными лицами, гром­ким смехом и бесцеремонными шутками, которыми они обменивались с солдатами-пограничниками из находившейся по соседству казармы.
    И это мой депутат?!
    Но может быть, это не та? Читаю: «Беднячка... была в прислугах... бедная швея...» Ну разумеется, та са­мая! Ее пытались спасти, направить на путь истин­ный. Женское общество «Dragoste crestina» («Хрис­тианская любовь») ее не раз пыталось устроить на работу: то прислугой, то в швейную мастерскую, то раздатчицей в столовую для бедных. Напрасный труд:она предпочитала не работать, а зарабатывать.
    Нет, если такую неисправимую особу ставят на одну ступеньку с теми двумя, что мне неизвестны, то извините, такие депутаты меня не устраивают.
    И я перечеркнула всех трех.Вложив бюллетени в конверт, я направилась к урне, но не успела опустить конверт, из рук моих его весьма бесцеремонно взял председатель - еврей, са­пожный подмастерье. Но, прежде чем он успел его развернуть, я вырвала конверт из его рук и опустила в урну.
    - Мой бюллетень - последний! Он будет лежать на самом верху. Когда вскроете урну, тогда и смотрите. А пока что хоть какую-то видимость соблюдайте. И среди всеобщего молчания я пошла к выходу. На следующий день, 2 января, я сидела у Милобендзских и доканчивала отделку своего коня - прила­живала ему пышный хвост. Клистирович прикреплял к уздечке медные бляхи и бубенчики, когда в комнату вошел один из начальства НКВД, квартировавший у Милобендзских. Чина его я так и не знаю: все эти ром­бы и шпалы, кубики и прочее для меня навсегда оста­лись загадкой. Опершись на стол кулаками, сказал:
    - Подсчет голосов закончился еще ночью: 35 тысяч -«за» и один - «против».
    И он многозначительно глянул на меня. Я не отвела глаз и, усмехнувшись, сказала:
    - А лошадка хоть куда, не правда ли?
    Я и не догадывалась, что играю с огнем, хотя от судь­бы никуда не уйдешь. От поздних сожалений спасение лишь в одном - никогда не сходить с прямого пути и не искать спасения на окольных дорожках. Не то важно, какова твоя судьба, а то, как ты ее встретишь!

    Категория: История | Добавил: Elena17 (17.06.2016)
    Просмотров: 105 | Теги: преступления большевизма, геноцид русских, россия без большевизма, мемуары | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    avatar

    Вход на сайт

    Главная | Мой профиль | Выход | RSS |
    Вы вошли как Гость | Группа "Гости"
    | Регистрация | Вход

    Наш опрос

    Нужно ли в России официально осудить преступления коммунистической власти и запретить её идеологию?
    Всего ответов: 365

    ГАЛЕРЕЯ

    ПРАВОСЛАВНО-ДЕРЖАВНЫЙ КАЛЕНДАРЬ

    БИБЛИОТЕКА

    ГЕРОИ НАШИХ ДНЕЙ

    Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru