Сегодня считается почти бесспорным, что в СССР Солженицын был диссидентом. Многие пишущие о нём считают его даже лидером диссидентского движения. Но считал ли себя диссидентом сам Солженицын, и как он вообще относился к диссидентству? Давайте прочитаем у него самого.

В биографии Гоголя есть загадочный эпизод, который доныне является предметом размышлений для исследователей. Речь идет о его поездке в январе 1852 года к знаменитому московскому блаженному Ивану Яковлевичу Корейше. Событие это связано с трагическими обстоятельствами последних дней жизни писателя.

Анастас Микоян, один из «железных сталинских наркомов», сумевший удержаться в высшем руководстве страны до середины 1960-х гг, а в составе ЦК он и вовсе был с 1923-го по 1976 г. По поводу чего даже ходила такая шутка: «От Ильича до Ильича, без инфаркта и паралича». Микояну вообще крупно везло: хотя он и был одним из печально знаменитых бакинских комиссаров, которых в сентябре 1918 г вывезли из Баку в Красноводск и расстреляли, но, в отличие от 26 других своих коллег-товарищей в этот расстрельный список не попал. Сумел он увернуться от и молоха сталинских репрессий, а на фоне своих коллег по кремлевскому ареопагу он даже считался умеренным и едва ли не добрячком. Но это далеко не так: хотя и записным злодеем он, конечно, не был, однако и сторонним наблюдателем с чистыми руками его назвать никак нельзя, крови на его руках было много. О чем свидетельствуют так называемые сталинские расстрельные списки, по крайней мере на восьми из которых сохранился утвердительный автограф Микояна, множество других завизировано им не собственноручно, а, как тогда практиковалось, «дистанционным» опросом вкруговую.

Новый залп. И страшная, жгучая, разрывающая боль – под сердцем, и чуть повыше желудка. Михаил Осипович упал на землю, судорожно хватая её рукой. И в тот же миг подскочил к нему торжествующий Давидсон, выхватил револьвер и приставил дуло к виску умирающего. Настал миг его «великого счастья». Заволакивало тьмой глаза, а в ушах слышались, мешаясь – негодующий рёв Валдая, ругань солдат и горький плач детей, на глазах которых убивали их отца… Милые, родные, берегите себя и стойте крепко в правде, не уклоняясь, не изменяя Богу и России, не впадая в уныние… Помните всегда, что не раз великая Империя наша приближалась к краю гибели, но спасало ее не богатство, которого не было, не вооружение, которым мы всегда хромали, а железное мужество ее сынов, не щадивших ни сил, ни жизни, лишь бы жила Россия…

«Дорогой мой и никем не заменимый Миша, только один Бог знает все мои душевные боли, упреки совести. На коленях молю тебя, прости и ты меня за все мои несправедливые слова и обиды. Но ты все же знаешь сам, как искренно я тебя люблю, преданно, и если невыдержана, то это нужда и непосильный труд, а сил немного. Молю тебя, береги себя, знай, что все благополучно, ты знаешь, мы ни в чем не виноваты, ты не участвовал ни в чем, и мы все повиновались требованиям нового правительства и были во всем солидарны. Взят ты не один заложником, Бог не без милости. Я сделала и делаю все для твоего блага и спасения…»

Советский писатель Константин Георгиевич Паустовский оказался свидетелем покушения и поведал о нем в своих воспоминаниях «Повесть о жизни», глава из которой («Корчма на Брагинке») удостоилась похвалы великого Бунина. Он написал, что этот рассказ (глава из книги) «принадлежит к наилучшим рассказам русской литературы». Обратимся к главе «Выстрел в театре». «…В Оперном театре был торжественный спектакль в присутствии Николая. На этот спектакль повели гимназисток и гимназистов последних классов всех гимназий. Повели и наш класс. Служебными темными лестницами нас провели на галерку. Галерка была заперта. Спуститься в нижние ярусы мы не могли. У дверей стояли любезные, но наглые жандармские офицеры. Они перемигивались, пропуская хорошеньких гимназисток. Я сидел в заднем ряду и ничего не видел. Было очень жарко. Потолок театрального зала нависал над самой головой. Только в антракте я выбрался со своего места и подошел к барьеру. Я облокотился и смотрел на зрительный зал. Он был затянут легким туманом. В тумане этом загорались разноцветные огоньки бриллиантов. Императорская ложа была пуста. Николай со своим семейством ушел в аванложу. Около барьера, отделявшего зрительный зал от оркестра, стояли министры и свитские. Я смотрел на зрительный зал, прислушиваясь к слитному шуму голосов. Оркестранты в черных фраках сидели у своих пюпитров и вопреки обычаю не настраивали инструментов. Вдруг раздался резкий треск. Оркестранты вскочили с мест. Треск повторился. Я не сообразил, что это выстрелы. Гимназистка, стоявшая рядом со мной, крикнула: – Смотрите! Он сел прямо на пол! – Кто? – Столыпин. Вон! Около барьера в оркестре! Я посмотрел туда. В театре было необыкновенно тихо. Около барьера сидел на полу высокий человек с черной круглой бородой и лентой через плечо. Он шарил по барьеру руками, будто хотел схватиться за него и встать. По проходу шел от Столыпина к выходным дверям молодой человек во фраке. Я не видел на таком расстоянии его лица. Я только заметил, что он шел совсем спокойно, не торопясь. Кто то протяжно закричал. Раздался грохот. Из ложи бельэтажа спрыгнул вниз офицер и схватил молодого человека за руку. Тотчас вокруг них сгрудилась толпа. – Очистить галерку! – сказал у меня за спиной жандармский офицер… Нас быстро прогнали в коридор. Двери в зрительный зал закрыли… – Не разговаривать! Выходить немедленно из театра! – крикнул жандармский офицер… Площадь была пуста. Цепи конных городовых оттеснили толпы, стоящие около театра, в боковые улицы и продолжали теснить все дальше. Лошади, пятясь, нервно перебирали ногами. По всей площади слышался дробный звон подков. Пропел рожок. К театру размашистой рысью подкатила карета «Скорой помощи»… Мы видели, как Столыпина вынесли на носилках. Их задвинули в карету, и она помчалась по Владимирской улице. По сторонам кареты скакали конные жандармы…»

Приезд американской миссии Красного Креста в Россию с полковником Томсеном во главе. Представители американского Красного Креста на концерте в пользу пленных. Мой визит американцам, разговор о событиях и порядках в России, письмо американскому народу.

Я был молод, очень молод, когда участвовал во второй экспедиции 1845 года. Я служил в горной батарее под командою полковника Г***: мир памяти твоей добрейший человек! В моем взводе было два старых солдата: Егор Алексеев и Назар Калинич Калинин. Оба Георгиевские кавалеры.

1-й Сибирский Императора Александра 1 кад. корпус имел старшинство с 1-го мая 1813 г., когда в Омске было основано Войсковое Казачье Училище Сибирского Войска. Оно содержалось до 1825 г. на счет Войска и имело задачей пополнять его ряды молодыми казачьими офицерами. В 1825 г., 25 апреля, оно было переведено на казенное содержание, а. в 1826 г. переименовано в Училище Сибирского Линейного Войска. В 1845 г., 24 октября было переформировано в Сибирский кад. корпус, а в 1907 г. получило наименование Омского кад. корпуса. В день празднования 100-летнего юбилея, в 1913 году, Государь Император пожаловал корпусу юбилейное знамя и повелел именоваться 1-м Сибирским Имп. Алеконадра 1 кад. корпусом.

1-й Сибирский Императора Александра 1 кад. корпус имел старшинство с 1-го мая 1813 г., когда в Омске было основано Войсковое Казачье Училище Сибирского Войска. Оно содержалось до 1825 г. на счет Войска и имело задачей пополнять его ряды молодыми казачьими офицерами. В 1825 г., 25 апреля, оно было переведено на казенное содержание, а. в 1826 г. переименовано в Училище Сибирского Линейного Войска. В 1845 г., 24 октября было переформировано в Сибирский кад. корпус, а в 1907 г. получило наименование Омского кад. корпуса. В день празднования 100-летнего юбилея, в 1913 году, Государь Император пожаловал корпусу юбилейное знамя и повелел именоваться 1-м Сибирским Имп. Алеконадра 1 кад. корпусом.

Этот миф широко используется неосталинистами для своей пропаганды в соцсетях, однако в книгах и статьях он подаётся ими обычно в иносказательной форме и (или) в качестве приправы к другим мифам, поскольку среди литературно, исторически и политически подкованных читателей лживость его вполне очевидна. И не удивительно, ведь свои анти-либеральные взгляды Солженицын продемонстрировал всему миру ещё до высылки его из СССР, в знаменитом «Письме вождям» Советского Союза, опубликованном на Западе в начале февраля 1974 года.

Варвара Брусилова была трижды приговорена советской властью, которую она, как глубоко верующий человек, категорически не принимала, к высшей мере наказания — расстрелу. Всегда стремилась приносить пользу людям, работая медицинской сестрой в период Первой мировой войны, а впоследствии — за решеткой, когда ей это позволяли. В 20-е годы прошлого столетия она была хорошо известна, но сегодня почти забыта. Родственников у Варвары Брусиловой не осталось, маленький сын умер, когда она находилась в заключении. Единственная сохранившаяся фотография Брусиловой — из уголовного дела. Историк Юрий Дмитриев исследовал ее судьбу и, по сути, вернул ее имя из небытия.

«Но своеобразную популярность А.В. Карташеву создало его активное участие в Религиозно-философских Собраниях (1901–1904), затем переформировавшихся в "Религиозно-Философское общество, где с 1909 г. ему пришлось быть председателем». После Февральской революции как «либеральный богослов» был приглашен обер-прокурором Синода В.Н. Львовым «себе в товарищи», вступил в кадетскую партию и вошел в ее ЦК. В июле Карташев заменил Львова на посту обер-прокурора, а в августе, после замены Синода министерством, стал министром по делам вероисповеданий.

...

Советские историки и сегодняшние их продолжатели из числа коммунистов любят писать о якобы тотальном аграрном кризисе в поздней Российской империи. Утверждения о страданиях русской дореволюционной деревни служат для оправдания неизбежности революции 1917 года и легитимации большевистского режима, который удовлетворил чаяния миллионов крестьян.

Об установлении места захоронения генерала П.К. Ренненкампфа и новых данных относительно братской могилы офицеров, юнкеров и добровольцев, погибших в 1918 году

Имея в руках воспоминания Кадета Суворовского Кадетского Корпуса, я счел своим долгом, на страницах журнала Кадетская Перекличка, поделиться с вами о жизни в его родном Корпусе, одном из 32-х Императорских Кадетских Корпусов, где прививали любовь к отечественной истории, к одной из лучших в мире, армии и флоту, создавали военную касту, проникнутую лучшими историческми традициями, вырабатывали тот слой из разновидного русского общества, на костях и крови которого, создавалась российская слава и величие.

Приезд генерала Корнилова в Москву. Препятствия, чинимые ему Временным Правительством. Особое совещание. Предполагавшийся арест всего правительства.

Цитата из предисловия А. И. Фурсова к книге А.В.Островского «Солженицын. Прощание с мифом»: «Во всём, что делал и писал Солженицын на Западе, он со всей очевидностью выступал как враг СССР, т.е. исторической России, как бы она ни называлась, т.е. как враг русского народа. Впрочем, что же удивляться. Ещё в 1950 г. он хотел, чтобы Трумэн сбросил атомную бомбу на СССР…». Данная цитата А.И.Фурсова, как и всё предисловие (и книга Островского), – типовой образец неосталинистской лжи. Ложь буквально прёт из неё со всех концов, не заметить её просто невозможно. И то, что историк Фурсов в России до сих пор во всеуслышанье не объявлен лжецом, нельзя расценивать иначе, как замалчивание этого факта верхушкой отечественной исторической науки в политических целях.

Я рос в атмосфере советской идеологии, читал, естественно, книги, прошедшие цензуру. Но до 13 лет был стихийно верующим благодаря бабушке Прасковье Егоровне, часами, как мне казалось, молившейся на коленях перед иконами. В 13 лет произошел тихий духовный бунт. Как-то листал мамину методику. Наткнулся на раздел «Атеистическая пропаганда» и задумался: как же так, все передовые, прогрессивные люди вокруг не верят в Бога, а я — верю? Что же, я такой темный, отсталый, хуже других? У меня неплохая память. И, как ни странно, я помню эти роковые минуты. Это восстание. Которое длилось 10 лет. До 23-х, когда меня арестовали и я внезапно оказался один на один перед тайной бытия.